Entry tags:

Розанов, наука

В.В. Розанов, ЕЩЕ О «НАУЧНОМ СОСТОЯНИИ» РОССИИ
Первая публикация: журнал «Новое время», 20.8.1911. №12729.

---

Василий Васильевич Розанов

ЕЩЕ О «НАУЧНОМ СОСТОЯНИИ» РОССИИ




Вопрос о «науках в России» так интересен и со стороны фактов, и со сто­роны вытекающих из фактов соображений, что о нем хочется говорить и говорить...
       Тут важны и мелочи, личные впечатления, — всегда и всякого толкаю­щие к выводам; и проверяющие обозрения библиографии. Позволю себе поделиться первыми...
       Когда, лет десять назад, мне была принесена в подарок горсть серебря­ных греческих монет, — Афин, Сикиона, Коринфа, Фессалии и т. п., — и я жадно стал искать их понять, т. е. определить себе: 1) что на них изобра­жено, 2) что значат буквы на них, т. е., как потом оказалось, инициалы имен городов, З) какого они времени и 4) какой страны и города, — то...
       Пришлось все это узнать, и оказалось единственно возможным узнать, — из показа добрейшему хранителю Императорского Эрмитажа, А. В. Мар­кову... Это все равно как если бы кто-нибудь, желая узнать, «сколько ча­сов», должен был в Петербурге бегать на Николаевский вокзал и там уз­навать «время»... Это — мелочь, но «мелочи» всегда — иллюстрации сущ­ности.
       У него же «из рук» я узнал римский динарий... «Узнал», т. е. как бы «снял шапку» перед знакомым. «Познакомился»...
       — Да что, неужели в русской ученой литературе нет изображения римского динария? И нет изображения афинской монеты?
       Он человек очень рассеянный, и сперва ответил:
       — Нет.
       А при втором или третьем свидании сказал:
       — Есть какой-то атлас Цыбульского, преподавателя царскосельской гим­назии. Но я не видал.
       Он по добродетели не договорил: не видал, как дрянь, на что не стоит смотреть... Ибо у русских в науках вообще ни на что не стоит смотреть.
       Покупаю, однако... Откуда же узнать, какой вид имеет афинская моне­та? Этот вид узнаю, — и еще узнаю вид нескольких монет, так сказать «об­разцовых»... «Ну, слава Богу, благодетель Цыбульский»... Все-таки, одна­ко, не русский, а поляк. Читаю, рассматриваю и вижу: то снимок «монеты, хранящейся в Берлинском музее», то «монеты, хранящейся в Британском музее»... Еще при свидании спрашиваю Маркова:
       — Да, но Цыбульский дал изображения «редчайших монет, хранящих­ся в Берлине и Лондоне»... А как же я узнаю свои обыкновенные монеты: вида их нет у Цыбульского.
       — Позвольте взглянуть...
       И, перелистав, ответил:
       — Да это совершенно обыкновенные монеты, которые есть и в Эрмита­же, и есть везде, решительно, где какие-нибудь монеты собираются. Зачем Цыбульский писал «из Лондона и Берлина» — неизвестно. Но их у него так мало вообще, что ваше «обыкновенное» не совпадает с «обыкновенным» у Цыбульского. Бросьте! Т. е. не монеты, а книгу.
       Все-таки беспокоюсь, недоумеваю, — и еще при следующем свидании спрашиваю того же терпеливого Маркова:
       — Отчего Цыбульский написал такую грубую и плоскую книгу или, верней, — книжонку, которая стоит четыре рубля и ни к чему не пригодна? Между тем ведь он ездил в Лондон и Берлин?..
       — Да ни в какой «Берлин и Лондон» он не ездил, а сидел в царскосельской гимназии, рисунки же взял он из атласов, приложенных к описанию монет Берлинского и Лондонского мюнц-кабинетов.
       — Отчего же «снимки монет» он не взял из Эрмитажа?
       — Оттого, что они не изданы.
       — Ничего?
       — Ничего не издано.
       — Отчего?
       — Да мы задыхаемся в работе. Нас, «хранителей мюнц-кабинета», двое: а в Берлине их шесть, в Лондоне восемь., Остальные четверо там и «издают», и «описывают»: а мы два — параллельны тем двум ученым Берлина и Лондона, которые, как и у нас, «производят текущую работу», т. е. переби­рают тот большею частью монетный мусор, который находится при археологических раскопках, и редко-редко в нем найдется что-нибудь новое и интересное; да производим «переписку» по нашему собранию с загранич­ными учеными, составляем «отчеты» и пытаемся составить, хоть по частям, каталог. Но не можем. И так мы уходим позднее «служебного срока» и являемся на работу раньше тоже «служебного срока». Являемся так рано, как ни в какую петербургскую канцелярию чиновники.
       Терпеливый, стойкий, деятельный, — Марков действительно всегда имел усталый вид.
       «Двое» — и весь секрет. Но если Цыбульский брал образцы из «Лондо­на и Берлина», то для кого же, для чего существует эрмитажное собрание монет? Спрашиваю Х. Х. Гиля, умершего ныне, — об Эрмитаже (он был его постоянный посетитель):
       — Я думаю, — говорю я, — эрмитажное собрание монет стоит несколько миллионов рублей?
       Гиль поднял голову. В лице — упрек и строгость.
       — O, не «несколько»... Много миллионов стоит...
       — Отчего не издается каталог, атлас? Отчего не делается «описание»? Ведь это какое же пособие для истории, какое собрание исторических па­мятников... Прежде всего — это портретная галерея всех исторических лиц, решительно всех... Статуи дают только тысячную долю того, что дают монеты, часто в большой величине...
       — О, да... Но нет времени. Их только двое, тогда как в Берлине, Вене, Париже, Лондоне по шести, по восьми «хранителей». До Маркова «храните­ли» ничего не делали и даже не распределяли монет по витринам, а новые приобретения, пожертвования и проч. складывали в сундуки и держали в чула­нах... Марков теперь и приводит в наличность все эти склады, эти вороха мо­нет... До него Эрмитаж даже не знал, чем он собственно владеет. Но издавать трудно и... неловко перед иностранными учеными и перед иностранными кабинетами еще отчасти и потому, что вследствие вековой беззаботливости и небрежности эрмитажное собрание монет не имеет в себе логики...
       Так и сказал. Я удивился: что общего между «логикой» и «монетами».
       — Некоторые его отделы не имеют себе равных в свете по подробнос­ти, по ценности, по редкости. Но зато другие отделы, и как раз самые цент­ральные, например отдел греческих монет, так бедны, что «издавать» их — значит стыдить себя и стыдить Эрмитаж... Нужно много еще работать, много собирать и покупать: но это зависит от ассигнований... Сам по себе и в целом Эрмитаж занимает по монетам пятое или шестое место в мире: но он весь, так сказать, перекошен, однобок, односторонен... Надо много рабо­тать, много еще работать...
       Опять дивлюсь: его атласы какою были бы иллюстрацией при препода­вании в гимназиях русской истории, греческой истории, римской истории, да и истории всех европейских династий, истории реформации, папства... Подобный атлас — настольное пособие для гимназии, для гимназиста..
       Не понимаю ничего. Прохожу как-то по его пустынным, великолепным залам, с такими чудными витринами «style empire...». Привычным взглядом окидываю золото и серебро Селевкидов и Птоломеев... Подходит сторож и застенчиво говорит:
       Как хорошо делали монету...
       — Да. И все это до Рождества Христова.
       — Как, неужели еще до Иисуса Христа?!!
       — Да, все. И задолго.
       — Но какая же это красота!..
       Сторож сказал... Что же сказали бы гимназисты; студенты! Если 6ы им послан был хотя «отброс»; т, е. чуть-чуть испорченные экземпляры бесчисленных эрмитажных дублетов? Отчего это не пришло в голову гр. Д. А. Толстому, насадителю классического образования в России? Не пришло и не приходит на ум ни Шварцу, ни Кассо?
       «Странно, — думал я... — Залы пустынны... Их никто не посещает: и, собственно, если инквизиторски допросить, для чего и кого существует это пятое в свете по ценности собрание античных монет, то вот и придется ответить, что лишь для восхищенного ответа сторожа-простачка: "Какое это великолепие!» — Строго говоря, эрмитажное собрание монет существует просто для любования охраняющих их сторожей-мужичков.
       А для образования России они — ноль.
       В «русской ученой литературе» нельзя отыскать изображения даже рим­ского динария: и я ни в гимназии «классической», ни на историка-филоло­гическом факультете Московского университета не видал этого динария ни в «живом виде», ни хотя бы в рисунке!!!
       А на Западе... Тот же трудолюбивый Марков составил (на французском языке) описание парфянских и персидских монет, подаренных К. А. Губастовым музею азиатского департамента м-ва иностр. дел, приложил к опи­санию библиографию книг по этим одним монетам (какая специальность!). Список книг только по этому отделу, крошечному в нумизматике, занимает двадцать страниц: и из многих сотен трудов на всех языках, в том числе и на турецком даже, печатавшихся начиная с ХVII века (время Алексея Ми­хайловича), нет ни единого только на языке Пушкина и Ломоносова, на языке русских университетов и русской Академии Наук!!
       Куда «парфяне и персы»: римского динария нарисовать не сумели!! Ну, т е. не «распоясались». Просто — лентяи, тунеядцы.
       Студенты тянут «Дубинушку», а профессора... должно быть, играют в преферанс. Другого объяснения не могу найти. Никто не заинтересовался, когда весь свет интересуется; никто ничего не написал, когда написано на всех языках, написали даже турки, — и начали писать со времен еще наше­го Алексея Михайловича!!
       Скажут: «Это — мелочь». Да, но и всеобщей истории никто не изложил до проф. Кареева: а кафедры всеобщей истории существовали сто лет до него. О таланте я не говорю: за талант — Бог ответствен. Но за прилежание уже люди ответственны. Вот прилежания-то, трудолюбия и не было в рус­ских профессорах.

                   *            *            *
Сюда-то вот как раз и падают слова Академии Наук, удивившие своим то­ном, я думаю, немало людей в России.
       «Императорская Академия Наук хотела бы верить, что известия, по­явившиеся в печати, о предположении министерства относительно загра­ничной командировки для кандидатов на профессорские кафедры не име­ют для себя оснований. Но если они истинны, то, приняв предполагаемую меру, русское министерство народного просвещения объявит русскую школу несостоятельной; тем самым оно открыто признает и слабость русского государства, будто бы лишенного того источника жизни, которым явля­ется самостоятельное развитие науки. Оно всенародно заявит, что наше го­сударство не в состоянии создать в нашем отечестве условия, необходимые для свободного и здорового ее роста. Оно поколеблет веру в силу и значе­ние русской науки, без которой не может быть и могyщественного государства».
       Это заявление, очевидно коллективное, т. е. которое было или сочинено сообща, или во всяком случае сообща выслушано и одобрено членами ака­демии, может быть, и являет «силу науки», но странным образом не являет даже знания русского языка, знания значения русских слов, а также и зна­ния истории, хотя 6ы «по Иловайскому». Судите сами:
       1) Если мера министерства «принята», то, значит, она не «предполагаема», а если «предполагаема», то, значит, еще не «принята». И сказать - «приняв предполагаемую меру» — невозможно по-русски. Нужно было сказать: «приняв вышеупомянутую (нами) меру», или: «допустив справедливость слухов, что министерство остановилось на этой мере», или «пред­полагает принять эту меру». И т. д. Комбинаций — множество: но акаде­мия выбрала невозможную.
       2) При Филиппе Македонском, во времена Порция Катона, при Карле Великом, Филиппе II испанском, при Петре Великом и при Екатерине II «государство было сильно», но науки были в грубом, зачаточном состоя­нии, почти отсутствовали. Напротив, Италия эпохи "Возрождения» не имела ничего, кроме бессильных в нашем смысле князьков, а явила расцвет обра­зованности, расцвет и наук, — в стадии того времени. То же Германия до ее объединения под главенством Пруссии: именно тогда она явила расцвет наук и философии; а после Бисмарка все это сравнительно увяло.
       Но, самое главное, подписал «заявление» вице-президент академии, академик Никитин: тот самый, который перевел с немецкого компилятивный, ни с какой стороны не гениальный труд — «Словарь классических древнос­тей» Любкера. Отчего же он, как «самостоятельный ученый», хотя бы в сооб­ществе с другими тоже «самостоятельными русскими учеными», не соста­вил сам и лучше коротенького, плохонького, в высшей степени недостаточно­го «Словаря» Любкера: недостаточного для того, что в нем даже не названы все (т. е. исчерпывающим образом) римские императоры. Почему он такого «Иловайского» перевел на русский язык? Да потому, явно, что русские уче­ные вообще ничего не умеют не только создать, сотворить в науке, задаться новою в нем инициативою, загореться новым одушевлением, планом, мыс­лью, — но даже не умеют и хорошо составить кой-какyю книжку, кой-какyю компиляцийку, кой-какое изложеньице общеизвестных вещей.
       И все оттого, что... «мы хотели бы верить»... Вот «задать тон» — они умеют. О, это уже не труд, не работа: это — тщеславие. А тщеславный ин­дейский петух, при самой плохой или, лучше сказать, немудреной его рабо­те около кур, смотрите, как широко распускает хвост. Профессор Андреевский тоже писал, что он изъявил согласие принять на себя «редактирова­ние» первых томов «Словаря Брокгауза и Эфрона», когда посыпались, при появлении первых томов, упреки за плохой их состав и невнимательное редактирование: и тогда вся Россия смеялась этому величавому «изъявил согласие». Да, как поется в «Прекрасной Елене»:
                   Шли величаво
                   Мы, два...
       И все-то они «идут величаво», наши профессора, университеты, акаде­мии: но что они несут «под мышкой»?
       Переводные компиляции с немецкого...

                   *            *            *
Еще в практических науках, как медицина, техника, механика, как химия и математика, в ответ на громадное требование жизни, в ответ на громадное движение материала под рукою (фабрики, заводы, больницы, больные) су­ществует у нас «школа», «традиция», «честь», «трудолюбие» и энергия... Существует «наука» по крайней мере, как большие осязаемые куски ее, хотя между собою не связанные и не растущие вперед непрерывно, непременно и неодолимо. Афоризмы есть, целого нет; острова «вышли из тумана вод», как при сотворении мира, — но материка не показалось никакого. Были Остроградский, Буняковский, Чебышев — теперь и таких нет; как Менделеев и Бутлеров — тоже таких нет; как Буслаев и Тихонравов — нет. Это до­вольно обширный круг наук, в котором всюду виден упадок, отступление назад, понижение. Даже в вице-президенты Академии Наук пришлось выб­рать или «избрать» переводчика немецкой компиляции: явно — «на безры­бье и рак рыба». Вот такие-то «отступления назад» невозможны там, где наука самостоятельна. Нет, — «русская наука» вся заимствованная, и вся она какая-то «составленная из частиц», склеенная государственным клеем и легко укладывается в рамки «по штатам и должностям». Отчего же нам не ездить в страны древнего одушевления наукою — в Германию, Францию, Англию? Т. е. почему не посылать туда начинающих ученых для приготов­ления к занятию профессорских кафедр и каким образом можно отсовето­вать такую посылку? Как расцвел Московский университет при попечителе графе Строганове, который обильно применил к делу этот прием посылки в заграничную выучку студентов, с успехом окончивших университет! Возьмем юриспруденцию и нравственность: да все русские ученые работают «по Иерингу», как до него применяли «социологический метод Спенсера». Все русские диссертации писались и пишутся по заграничным шаблонам, на заграничные темы, по заграничному методу и под влиянием заграничных идей. Русского — только «гражданский шрифт» Петра Великого, да место печатания — университетская или академическая типография. Но отчего? Отчего? Таланта, что ли, нет? Во-первых, действительно таланта нет, а глав­ное, нет вот этого векового, даже полутысячелетнего одушевления, еще со времен реформации и даже схоластики. Посмотрите, какие умозрительные труды создавались там еще в эпоху схоластики. Не все же были анекдоты, вроде «числа ангелов, умещающихся на острие иглы». Это была острота озлобленного ума, разгневанного ума, в своем роде «писаревская острота» против великой западной эстетики, против схоластических систем, так же величественных и изумительных, как готические кафедралы. Там были «Пушкины мысли», «Гоголи мысли», — чего у нас решительно никогда не было. У нас были высокие таланты, но собственно всеосвещающего гения в науке не было ни одного, — включая даже и Ломоносова сюда. И выключая единственного Лобачевского, который был какою-то «странностью» на рус­ских полях и казался сотоварищам-профессорам «не совсем в здравом уме» (слова мне вдовы одного профессора, товарища Лобачевского, г-жи Ляпуновой). Ни одна новая наука в России не зародилась. А есть какое-то родство между пунктом земли, «пупом земли», и между человеческим духом: поче­му-то и герои, и цезари, и папы все росли в том же Риме, почему-то Париж всегда был или «обворожителен», или любил «новинки» в идеях и людях. Германия — cтpана «Фаустов». Россия — пока замечательная страна «лиш­них людей». Энергией не страдаем, от излишества инициативы с ума не сходим. «Полёживаем»... Что же тут делать министерству, которое долж­но обо всем заботиться? «Сочинять диссертации» оно не может; и все, что может, — это повторить метод Строганова. «Своего нет, может быть, за границею наберутся духа». «За границею» они во всяком случае прикоснутся к тем «пупам земли», откуда росла наука, росла по необъяснимым законам и причинам; «попадут в сферу» тысячелетнего одушевления мыслью, стойкого, неутомимого, неутолимого в жажде.. Вот «жажды знаний, простой жажды знаний, этого благородного любопытства ума, хотя бы даже на степени «бабьего любопытства», — у нас ужасно мало; а где меньше всем, — то это, кажется, в университетах. От этого у нас «сообща пьют», но «сообща» не путешествуют. Все вообще русские мало читают, да и избегают читать се­рьезное. «Очень трудно», «серьезное содержание»... Ну, что же с ними де­лать, когда им все «трудно», и все им только хочется «легкого чтения», всего бы лучше «Вербицкую»... Великое русское «не хочется»... Вот вы с этим «не хочется» поборитесь; одолейте вы его. Попробуйте, чтобы русские на­чали читать, полюбили читать трудную книгу, чтобы полюбили «сухие на­уки»... Плохо-плохо наше «правительство», но под старость лет приходит ужасно горькая мысль, что единственно «плохое правительство» еще к чему­-нибудь и подталкивает векового лежебоку, векового сонулю... к чему-ни­будь его гонит, чего-нибудь от него требует. Водворись-ка «республика», т е. «сами собой правим», наступил бы такой сон, такой чудовищный храп, что домашний скот от звуков бы смутился. «Заснул мой хозяин», — сказала бы недоенная корова. В этом отношении удивительно показателен и доказа­телен смысл учебных забастовок. Ну, казалось бы, что очевиднее в своем внутреннем значении? Больными переполнена Россия, врачей нет, рожени­цы, даже в столицах, разрешаются от бремени на тротуарах. «Сердись-не сердись, ваше благородие, ссорься-не ссорься с начальством, а дела упус­кать нельзя, клиник закрывать нельзя, на лекции не ходить стыдно, клиник не посещать позорно». Ведь так? Ведь это нравственное «буки-аз-ба»? Но... apres nous le deluge: какой же русский соня не есть в то же время и тайный Людовик ХV, создавший этот исторический афоризм. Какое дело до «боль­ных», до «больниц» русскому публицисту? «Apres nous le deluge»*: и вся об­разованная Россия вдруг показала себя безразличной к образованию, равно­душною к больным, умирающим и поддержала могучее юное: «Не будем учиться! Не хотим учиться!»
       Никто, никто не выговорил:
       — Нет, что угодно, но не — «не учиться». Деритесь, бросайте бомбы, убивайте единолично: но чтобы всею массою перестать учиться... ведь это такое же нравственное преступление, антикультурное преступление, как если бы вы всею массою лишили себя невинности, — с мотивом: «это мы в пику правительству». «Не учиться» — столь же дурно: и бороться можно всем, но нельзя бороться, лишая себя нравственных ценностей, бу­дет ли то даваемое вам образование, будет ли то ваша девичья невинность. И неужели, неужели вы остановились на «необразовании» оттого, что это народу тяжело, а не вам лично тяжело, как было бы при другом выборе?..
       Никто не сказал. Ни один публицист, ни одна газета.
       Странные сны снятся Обломову, и странные происшествия случаются в «нашей Обломовке» ...
</center>

---

Текст статьи в формате PDF (с авторским курсивом; размер файла 119 KB).